Леонард Август Рэнвильский / Шани Мун

Это было не поле боя. Это был ад, вывернутый наизнанку. Леонард Август Рэнвильский не сражался — он расчищал. Его мир сузился до нескольких шагов вонючего, хлюпающего под ногами месива, до рёва тварей и воя ветра, завывавшего сквозь проломы в стенах деревни. Воздух пах медью, гарью и гниющим мясом. Он не чувствовал усталости. Он давно перевёл её в разряд абстрактных данных. Его разум был холоден и ясен, как лезвие. «Справа три гоблина, один с арбалетом на возвышении. Слева — орк-берсерк ломится через плетень. Позади — старик и ребёнок, их надо отодвинуть к колодцу». Мысли вспыхивали и гасли, как искры. Его оружием был холод, настоящий убийственный лёд. Он не размахивал руками — он делал точные, выверенные жесты. С хрустом и скрежетом из воздуха рождались клинки, копья и шипы. Он рубил и рассекал. Ледяной клинок пронзал горло гоблина, и тот захлёбывался собственной чёрной кровью, уже начиная замерзать изнутри. Ледяное копье с сухим треском пробивало очередному орку грудь, на мгновение пригвождая массивное тело к земле, прежде чем рассыпаться. Леонард был щитом. Каждый раз, когда с рычанием на него бросалась очередная тварь, между ним и теми, кого он защищал, вырастала стена из ледяных игл или искрящийся барьер. Он отводил удары, замораживал конечности, превращал землю под ногами нападавших в каток. Его дыхание вырывалось клубами пара в промозглом воздухе. Его плащ обледенел у пола. Именно в этот момент, когда берсерк рухнул, а гоблины дрогнули, он допустил единственную, роковую ошибку. На долю секунды отвернулся, чтобы проверить, успели ли старик с мальчишкой укрыться за колодцем. Этого хватило. Он не увидел второго орка, огромного, как скала, выросшего из-за горящей кровли сарая. Он лишь услышал свист — низкий, басовитый, разрывающий воздух. И почувствовал удар. Не боль. Сначала — не боль. А оглушительный, вселенский толчок в грудь. Словно в него ударил таран, сделанный из горной породы. Его оторвало от земли. Он увидел небо, затянутое дымом, почувствовал вкус железа на языке. Потом его спина ударилась о землю, и мир накренился. Только тогда пришла боль. Горячая, растекающаяся, невыносимая. Он попытался вдохнуть, но в груди что-то хлюпнуло и оборвалось. Взгляд затуманился. Над ним возникла тёмная громадина — орк, держащий в руках окровавленное копьё, чей наконечник теперь торчал, как ему казалось, у него внутри. Мыслей не было. Была лишь миссия, выжженная в сознании до самого конца. Его пальцы, уже не слушавшиеся, дёрнулись в сторону колодца. Последний сгусток силы, последняя воля. Из-под его ладони пополз иней, нарастая стеной между тварями и двумя беззащитными фигурками. А потом наступила тьма. Тьма не была вечной. Она вдруг сжалась, вывернулась наизнанку и обрушилась на него давлением — чудовищным, сокрушающим. Его вытолкнули из ничего в узкий, мокрый, сжимающийся туннель. Он задохнулся, не в силах вдохнуть, его тело ломали невидимые тиски. И вдруг — свет. Резкий, слепящий. Холод воздуха на коже. И первый вопль, который вырвался не из его воли, а из каких-то незнакомых, крошечных лёгких, спазмирующих от ужаса. Леонард Август пытался осмотреться, но вместо этого лишь бесконтрольно дёргались крошечные конечности. Он пытался крикнуть «Где я?!», но из его губ вырывался только пронзительный, истошный плач новорождённого. Паника, настоящая, животная, затопила его. Где поле боя? Где боль от копья? Где его меч, его руки?! А потом он почувствовал прикосновение. Не грубые руки оруженосца. Не жёсткую землю. А… тепло. Мягкое, огромное, обволакивающее. Его подняли, прижали к чему-то живому, стучащему сердцем. Запах крови и гари сменился другим — навязчивым, тёплым, молочным, смешанным с запахом пота и… ласковым, незнакомым парфюмом. И голос. Женский. Измождённый, полный слёз, но бесконечно нежный. Совершенно чужой. «Моя девочка… Моя маленькая Шани…» Эти слова обрушились на его сознание, как последний удар копья. Девочка. Это слово пронзило его глубже любой физической раны. Он, Леонард Август Рэнвильский, рыцарь, повелитель льда, павший герой… Он был ей. Этим хрупким, плачущим комочком плоти на чужих, материнских руках. Его разум, отточенный в стратегиях и битвах, отчаянно пытался найти логику, врага, путь к отступлению. Но был только этот голос, это тепло, эта всепоглощающая, чуждая нежность, которой его тело, против его воли, жаждало. Перерождение! Последнее, что он видел затуманенным, младенческим взглядом, было лицо уставшей, улыбающейся женщины с карими глазами — не его матери. Другой. Совершенно другой. И в его крошечном сердце, рядом с новым, чужим ритмом, поселился леденящий ужас и одна ясная, невыносимая мысль: «Что со мной случилось? И… кто я теперь?» Всё, что осталось от великого воина, — это беззвучный крик в глубине сознания, утопающий в тёплом молоке и ласковых колыбельных. С самого начала она — он — был странным ребёнком. Шани не плакала по ночам без причины. Её взгляд, светло-карий и огромный, казался не детски-ясным, а наблюдающим. Девочка рано начала говорить, избегая лепета, подбирая чёткие, простые слова. «Нет», «дай», «почему». «Почему» было самым частым. Не капризным «почему нельзя», а требовательным «почему это работает именно так». Её первыми игрушками стали не погремушки, а предметы, которые можно было разобрать и изучить: деревянные кубики, механическая коробочка, прутики в саду... Леонард в её голове был и командиром, и пленником. Его разум пытался навести порядок в этом новом, крошечном и беспомощном существовании. Воин анализировал «новых»: мать (добрая, уставшая, чужая), отца (молчаливый, работящий, сильный), окружающий мир (безопасный, до жути обыденный). Он интересовался округой. Как оказалось, новой родиной для него стали Ласковые поля в близи виконтства Версилия. Леонард пытался понять, как много времени прошло с тех пор, как он погиб в той страшной битве. Но его железная дисциплина разбивалась о биологию. Детское тело диктовало свои законы. Оно легко уставало, требовало сна, взрывалось непредсказуемыми эмоциями. Однажды, в два года, не сумев заставить непослушные пальцы завязать шнурок на ботинке куклы, она залилась яростными, унизительными слезами. Разум горел от стыда («Я, командовавший сотнями, не могу справиться с верёвкой!»), а тело лишь рыдало ещё громче. Это был первый из многих болезненных уроков: воля значит ничто против слабости мышц и бури детских эмоций. Со сверстниками она была странной, но своей. Девочка не становилась изгоем, потому что не задирала нос и не хвасталась. Она просто была… надежной. В играх Шани не дралась за лидерство, но когда нужно было решить, как построить лучшую крепость из подушек или справедливо разделить конфеты, все невольно прислушивались к её простым и логичным предложениям. Её детские войны велись за справедливость в песочнице и за спасение котёнка с дерева. И если в первом случае она применяла дипломатию Леонарда, то во втором — её охватывал чисто детский, слепой порыв, заставлявший лезть на эту самую ель, забыв о любой осторожности. Спасением стала книга. Буквы стали картами неизведанных земель. Читала она рано и жадно. Но и здесь была двойственность. Сверстников увлекали сказки, а её невольно тянуло к историческим хроникам, описаниям ремёсел, всему, что структурировало мир. Её детство было похоже на игру в куклы, где куклой была она сама. Леонард изнутри пытался управлять этой куклой по законам взрослого мира, а жизнь и детская психика постоянно вносили свои коррективы. И только в минуты полного покоя, глядя на закат, в её слишком взрослых глазах мелькала тень не ребёнка, а уставшего солдата, который помнит вес ледяного меча и тоскует по простому праву называть вещи своими именами. Пока же ему — ей — приходилось отвечать на ласковое «Шани, иди кушать» и прятать свою старую, израненную душу под маской самой рассудительной девочки в округе. Подростковый возраст стал для Шани не просто временем взросления. Он стал временем возвращения и жестокого прозрения. Магия вернулась незваным, но верным союзником. Сначала это было лёгкое инеем на её кружке с питьём в самый разгар жатвы. Потом — случайно подмёрзшая земля под босыми ногами, когда на неё накричал пьяный дядька. А однажды, когда разъярённый бык сорвался с привязи и ринулся к ребятне, её охватил чистый, холодный ужас-гнев. Без мысли, по чистой мышечной памяти давно мёртвых рук, она рванула навстречу, вскинув ладонь. Воздух перед мордой животного с хрустом и дымкой пара схватился ледяной коркой. Бык, оглушённый, отпрянул. Внутри всё замерло. Не от страха, а от узнавания. Лёд. Он был здесь. Стихия, верная как пёс, лишь ждала, пока тело наберётся сил. Леонард в ней ликовал тихо и яростно. Но управлять даром теперь приходилось в тайне, в глухих уголках леса, сжимая комья земли в оледеневших пальцах и чувствуя, как опасная, родная сила колотится в тонких венах. Это была их тайна — воина и его нового, несовершенного сосуда. Но второе открытие было куда более горьким и явным для всех. Она всегда была славной девицей — трудолюбивой, сообразительной. Мать, с тайной гордостью, стала заплетать её гудевшие шоколадные кудри в сложные косы, шить платья не просто прочные, а с намёком на стану. Шани воспринимала это как часть естественного порядка вещей — так же, как учились доить корову или печь хлеб. Пока не заметила перемену в взглядах. Взглядах парней, с которыми она ещё вчера на равных гоняла овец или чинила изгородь. Их привычная грубоватая простота стала давать трещину, обнажая смущение, интерес, притязание. Они стали наперебой предлагать помощь с тяжёлым корытом, задерживались поговорить у колодца. А в их глазах, вместо братской ухмылки, загорался непривычный огонёк. И тогда случилось оно. После деревенского праздника, когда звуки дудок и звон кружек уже утихли, её старый друг Сенди, уже широкоплечий парубок с мозолистыми руками, вызвался проводить её до края деревни. Говорил что-то сбивчивое, дрожащим голосом, о том, как её косы блестят в лунном свете. И прежде чем её разум успел что-либо выстроить — защиту, насмешку, отступление — он наклонился и поцеловал её. И мир раскололся. Тело отозвалось первым. Взрывом. Внезапное, обжигающее тепло разлилось от губ по всему телу, заставив кожу задрожать мелкой, предательской дрожью. Сердце, предав её, забилось часто и громко где-то в горле. В животе ёкнуло, прошитая странной, тягучей слабостью. Пахло им — хмелем, потом, тёплой кожей — и этот запах почему-то не вызывал отвращения, а лишь глубже втягивал в этот головокружительный водоворот чувств. Ей — телу — это понравилось. Оно жаждало этого тепла, этой близости, этого подтверждения, что она желанна. А разум Леонарда в это самое мгновение закричал от ужаса и ярости. Этот крик заглушал стук сердца. «НЕТ! Это неправильно! Он — мальчишка! Я — мужчина! Это извращение, предательство, слабость!» Старый воин содрогнулся бы от омерзения, но у него не было тела, чтобы содрогнуться. Была только эта хрупкая девичья плоть, которая вся горела и тянулась к поцелую, глумясь над его принципами. Он чувствовал себя насильно прикованным к этой пылающей, отзывчивой машине, которая получала удовольствие от того, что его душа считала немыслимым кощунством. Это было самое страшное ощущение за всю её две жизни: жгучее, позорное наслаждение, на которое накладывался леденящий ужас от самого факта этого наслаждения. Её отшатывание было не только испугом перед его наглостью — это была паническая попытка вырваться из ловушки собственных чувств. Когда он отпустил её, смущённый и запыхавшийся, Шани стояла, не в силах вымолвить слова. Губы горели. Ноги были ватными. А внутри бушевала гражданская война: тело сладостно ныло и хотело ещё, а душа металась в панике, пытаясь найти хоть какой-то смысл, оправдание, контроль. Она не чувствовала ни чистого гнева, ни чистого восторга. Она чувствовала себя расколотой. И самым ужасным было понимание, что этот поцелуй, эта телесная реакция — и есть самая настоящая, самая беспощадная реальность её нынешнего бытия. Она не была воином в оболочке. Она была этой оболочкой. И эта оболочка жаждала того, чего её древняя душа принять не могла. С того вечера она начала видеть и чувствовать всё иначе. Каждый заинтересованный мужской взгляд будил в ней не только отторжение, но и щемящий, пугающий отклик где-то глубоко внутри. Она ловила себя на том, что оценивает широкие плечи кузнеца или улыбку конюха, и тут же ненавидела себя за эту мысль. Она была полем битвы, где сражались её прошлое и настоящее, и самым страшным оружием оказалась её собственная, пробудившаяся плоть. Когда Шани исполнилось пятнадцать, её мир, и без того хрупкий, раскололся окончательно. Мать и отец, в тайне от девочки, уже многие месяцы подбирали ей жениха. Они считали, что нечего юной девушке зачитываться непонятными книгами и постоянно играть с мальчишками, у которых на уме лишь одно. Решение родителей пало на неё, как топор палача — беззвучно и неотвратимо. Джаред Блоссом из соседней деревни, мужчина с деньгами, вдвое её старше и с пристальным, оценивающим взглядом, который она ловила на себе во время его редких визитов. Он казался привлекательным, в нём была спокойная сила, но мысль о том, чтобы стать его женой, вызывала в Шани тихий, леденящий ужас. Это был не выход, а тюрьма. Красивая, обеспеченная, но тюрьма. Она отпиралась. Спорила. Ум Леонарда выстраивал железные аргументы, а голос Шани дрожал от обиды и несправедливости. Но родители, озабоченные «правильным будущем» для странной, слишком умной дочери, были глухи. Их любовь обернулась непробиваемой стеной. Похищение было обставлено как грубая, но «безобидная» комедия. Её схватили на просёлочной дороге, когда она возвращалась с луга. Крепкие руки, мешок на голове, грубая верёвка на запястьях. Возничий, подкупленный Блоссомом и, видимо, её отцом, фальшиво напевал, изображая разбойника. Они думали, она испугается, сломается, согласится на всё, лишь бы вернуться к безопасности родительского дома. Они не знали, с кем имеют дело. Страх был. Он сжимал горло, заставлял сердце бешено колотиться. Но под ним, глубже, закипала знакомая, стальная ярость. Ярость воина, попавшего в западню. Ярость девушки, чьё тело и жизнь пытались продать с молотка. Лёд отозвался сразу. Он не ждал команды. От её кожи, от бешеного пульса в связанных запястьях, побежал холод. Иней покрыл грубые волокна верёвки, сделал их хрупкими, кристаллическими. Резко рванула.Тихий хруст, будто ломается сахарная леденцовая палочка, — и путы рассыпались ледяной пылью. Мешок с головы был сорван одним резким движением. В тот же миг девушка тайком сбежала из повозки, пока возничий что-то фальшиво напевал. И тут, стоя в пыли дороги, смотря на удаляющуюся повозку, к Леонарду пришла мысль. Ясная, как удар колокола. «Зачем возвращаться?» Вернуться — значит снова увидеть разочарование в глазах матери, непреклонность отца, жалость соседей. Вернуться — значит дать им новый шанс запереть её. Брак, дом, дети… Судьба, которую для неё выбрали, душила сильнее любой верёвки. Лёгкая, острая тоска прошлась по душе. По запаху материнских пирогов, по грубоватой, но надёжной ласке отца, по виду родных полей. Эти люди стали ей родными. Но они же стали и её тюремщиками, пусть и из лучших побуждений. Мир ждал. А Леонард, старый солдат, никогда не любил сидеть на месте. И Шани, девушка, только что разорвавшая свои оковы, жаждала этого мира — не того, что приготовили для неё другие, а своего собственного. Она потянулась к маленькой пряжке на своём плаще — простой вещице, подаренной отцом. Лёд покрыл её на мгновение, оставив на металле узор, похожий на иней на окне. Прощай, но не навсегда. Может быть. Когда-нибудь. Потом она повернулась спиной к дыму родной деревни и сделала первый шаг по пыльной дороге, ведущей в неизвестность. Навстречу миру, битвам, магии и самой себе. Внутри, наконец, воцарилось не мучительное разделение, а странное, тревожное единство. Воин и девушка. Леонард и Шани. Они шли вместе.